Мысли во время чумы № 6. Паноптикум карантина: наказующее наблюдение | Paideuma.tv

Мысли во время чумы № 6. Паноптикум карантина: наказующее наблюдение

Длительность: 00:19:13
Скачать: 720p 240p mp3
2020

Мысли о Фуко "Надзирать и наказывать".

Синтез врача, палача и психиатра.

Поляризация человека на рационального диктатора и иррационально выживающее животное.

Потеря статуса при Чрезвычайном Положении.

Пандемия и дегуманизация. 

Здравствуйте, вы смотрите программу из цикла «Мысли во время чумы». 

Сегодня я хотел бы порассуждать на тему Мишеля Фуко – «Надзирать и наказывать». Тезис известный, в книге много смыслов – это классика современной философии. 

Мишель Фуко, французский философ, разбирая историю пенитенциарных учреждений, обращает внимание на то, что уже в начале Нового Времени, в эпоху секулярной буржуазной культуры, существовало сближение между людьми, представляющих преступников, и больными. 

Преступником считался не просто человек в полном здравии и сознании осуществивший негативное воздействие, а помеченный темным духом. В преступнике было что-то абнормальное в глазах этого общества. Но абнормальность болезни, например – зараженность холерой, чумой или иным неизлечимым заболеванием – рассматривалось как преступление. Физическая патология и проблема со здоровьем или моральная патология и совершение преступления сближались в сознании людей, что приводило к изоляции и преступников, и больных. 

Далее, интересно, как Фуко рассматривает организацию практики ранней психиатрии. Если в средневековье человек, страдавший психическим заболеванием, считался одержимым духами – поэтому применение к нему физического насилия считалось способом изгнания злых духов – то по мере перехода к секулярной, буржуазной, материалистической культуре это трансцендентное измерение злого духа исчезло. Но практика наказания душевнобольных осталось – психически больных людей лечили с помощью пыток.

Важно: Фуко говорил, что одна из базовых идей Иеремии Бентама (другого философа, основателя утилитаризма) заключалась в создании паноптикума – территории, в которой за преступниками можно было наблюдать, надзирать. Поскольку они находились со всех точек зрения в окружении стеклянных, но непроницаемых стен. Идея постоянного надзора над изолированной части населения, которая подвергается периодическим наказаниям и которая в принципе находится в местах отбывания наказания, эта идея прозрачности разбирается Фуко как одна из важных форм наказания через прозрачность, транспарентность, лишение частного и приватного. Человек проходит наказание в идеальной тюрьме Бентама за счет того, что он постоянно на виду, и надзиратели имеют возможность наблюдать за ним в любой момент времени. 

Это унижает человека, это полностью низводит его до состояния физико-биологического существа. Это лишает его гражданского, общественного изменения. Человек становится куском физиологической плоти, над которым ведется наблюдение так же, как мы рассматриваем животных в зоопарке. 

Тут мы приходим к самому началу: с преступниками сближались больные, безумные, зараженные (прокаженные, носители чумы). Тогда, с точки зрения Фуко, возникает интересная идея: о едином корне репрессивной психиатрии, современной клиники и тюрьмы. Все эти три феномена – психическое заболевание, неизлечимая болезнь, передающаяся другим людям, и преступления – сближаются, размещаются в истоках Нового времени в одном пространстве и на одной территории, идеалом которого является наблюдение за всеми – психическими болезнями, заразными и преступниками. В конечном итоги, все они были изгоями, которых было необходимо локализовать и наблюдать, не выпускать за пределы. Отсюда, с тз Фуко, и карательные практики современной медицины: в каком-то смысле та боль, которую причиняют врачи и мы списываем (потом будет лучше – поболит, зато потом будешь здоровым) – это идея рационализации неких специфически организованных практик пыток, которыми занимались в средневековье психиатры в ходе лечения психически больных, которые совершенно оправданны в ходе дознания в современных тюрьмах, но которые применялись и к неизлечимо больным. 

Этот скальпель медика – на самом деле, не просто инструмент для важной аккуратной операции по спасению, но и инструмент пытки. 

Потом это разошлось на 3 инстанции – дома для умалишенных переросли в психиатрию, а заразные заболевания стали лечить через прививки и постепенно с этим справились, а преступники шли в своем направлении. Параллельно во всех 3 формах происходило сокращение использования физического насилия – сокращалось насилие в психиатрических практиках, старались обезболивать сложные медицинские операции, и запрещали пытки в тюрьме.

Но при этом интересно, что общая идея отождествления всех трех и помещение под надзор и постоянное наблюдение фактически сводило их человеческое достоинство к новому состоянию. Кем было, задается вопросом Фуко, это население паноптикума? Кем они себя ощущали, находясь под постоянным наблюдением, подвергаясь постоянным пыткам? Они уже не были людьми – они уже забывали свои имена. Этот синтез преступника, умалишенного и прокаженного, страдающего неизлечимой заразной болезнью, представляло существо, которое представляло собой тотального изгоя. Такое существо, помещенное в изолятор, в паноктикум, утрачивал все человеческие свойства. Он был куском опасной, ядовитой, агрессивной плоти, которая формально выполняла все человеческие функции, но уже не была человеком. 

Так зарождалось, согласно Фуко, представление о Другом – не таком как мы, со статусом, со свободой, с частной собственностью, с правом на приватную жизнь, с именами, правами, обязанностями и достоинством. А на том конце – в центре, за стеклом, люди-животные, наши темные двойники, у которых плоть такая же, физиология такая же, базовые потребности такие же, но всего остального они лишены. 

Эту идею позже итальянский философ Джорджо Агамбен назвал «голой жизнью» - с его тз, это применялось в нацистских лагерях, когда люди постепенно под постоянным движением утрачивали все свои качества и превращались в биоматериал, биомассу. И сами они обретали какое-то сознание внутри этой «голой жизни».

Когда приходит ЧС, эпидемия, мы возвращаемся к этому архетипу. Посмотрите, как проходит наш карантин: тут же резко усиливается наблюдение, кто-то видит дроны, которые кружат, словно «1984» Оруэлла, включается система распознавания лиц, запрещено собираться более чем одному человеку, вводятся такие инструменты, которые помещают нас в паноптиком Бентама. То есть, считается, что в полной мере это оправдано в отношении тех, кто уже заражен – но поскольку зараженным может стать тот, кто еще не заражен, то на всякий случай к нам применяется медицинско-репрессивная система. 

С тз Фуко («Надзирать и наказывать») врач, психиатр и тюремщик – по сути, один и тот же тип. Кажется, что один наказывает, другой лечит, а третий помогает справиться с заболеванием, но на самом деле все они устанавливают некие механические, отвлеченные от нас нормы. И как только мы соскальзываем с нашей гражданской позиции, мы оказываемся в положении биологической голой жизни, где от нас остается только материальный, телесный функционал. В этом качестве мы становимся объектами: в ограничении на передвижении, как объекты наблюдения. И, в конечном итоге, мы утрачиваем все связи с людьми. Постепенно это может проецироваться на нас: мы видим, что происходит в США, когда к людям, которые подозреваются в том, что они заражены коронавирусом, проявляется отношение как к собакам, пришельцам, другим – в худшем смысле гигиенического расизма. И тут мы, на карантине, сами частично внутри паноптикума, в нас вселяется доктор, полицейский, военный, психиатр, и мы начинаем гнать этих людей (или подозреваемых) и обращаться с ними так же, как садисты-нацисты в концлагере. В нас просыпается инстинкты «надзирать и наказывать».

Это очень темные и страшные результаты пандемии. И коронавирус многообразен – он привносит новые мысли и оживляет многие архетипы. Но оживляя эти архетипы, мне кажется, он пробуждает в нас страшные и очень сильные, глубоко укорененные стороны. 

Если бы мы знали, насколько глубоко коренится в нас это желание – надзирать и наказывать – с другой стороны, это готовность себя при определенных обстоятельствах признать лишь «голой жизнью», когда все наши физиологические требования, желания и инстинкты просто поражены – даже желание дышать или иметь минимальную свободу , передвигаться, - все это поставлено под жесткий контроль.

 То есть, на этих двух полюсах (надзирать и быть надзираемым, наказывать и быть жертвой, становиться больным и быть доктором) – в этот момент мы выходим за пределы человеческого. 

Призывать, говорить «давайте будем людьми» - да, это правильно, кто-то должен призывать…  Но если мы надеемся, что увещеваниями – не теряйте человеческого достоинства, не демонизируйте заболевших, не относитесь к другим как к потенциальному вирусоносителю, не скатывайтесь до скотского состояния в борьбе за припасы или перед ужасом потерять работу – эти слова ни на кого не подействуют. Фуко описал что-то, что находится глубже, чем социальные нормы. Он описал даже не столько зверя в нас – но механизм. Две части человеческой природы – животная и механистическая – сегодня мы должны и можем осмыслить как «не мы».

Мы не «голая жизнь», мы не садистический надзиратель – врач. Мы какие-то другие. Какие мы другие, где лежит корень нашей человечности – это все проявляется в чрезвычайных обстоятельствах.

Пока (особенно у нас) до полного расслоения на охотников и жертв, палачей и казнимых  еще не дошло. У нас еще остались солидарные связи. Но если ситуация с пандемией прогрессировать, эти полюса будут еще более четко фиксироваться. Не так просто уйти от этого – заклинание «мы же не они, мы не такие плохие, мы не то что в средневековье или новое время, мы не то о чем пишет Фуко» - это не работает. Лучше найти в себе то, что созвучно этим архетипам. Вот тогда мы сможем их преодолеть. Лучше смотреть правде в глаза – и относительно нашей природы тоже. В нашей человеческой структуре есть надзирать и наказывать. У нас есть полюс врача-палача и полюс жертвы, бьющейся за физическое выживание, за отправление физических нужд любой ценой, готовое утратить всякое человеческое достоинство, чтобы получить еды, воды, здоровья, дыхание, готовое продать за это все и отказаться от всего. Эти две стороны в нас есть –  и это в значительной степени наш портрет, но это не вся правда о нас. 

Вирус и пандемия требуют, чтобы мы вспомнили всю правду о нас – и то, кем мы являемся, чем мы никогда не хотели признать – но сейчас нам это покажут, это страшная картина, - но и одновременно найти точку опоры по ту сторону обоих полюсов. И вот там, и только там, за пределами надзирать и наказывать, живет настоящий человек, настоящая солидарность, настоящая любовь и дружба, настоящее человеческое достоинство – не во внешних социальных формах, которые сейчас поляризируются на два отвратительных архетипа – господина и раба. Человек находится где-то в третьем месте – он и не господин, и не раб. Он что-то другое. 

И здесь, боюсь, здесь светской и секулярной этики и морали будет недостаточно – мы должны обратиться к религии, где все и начинается. С тз религии – человек это бессмертная душа, помещенная в довольно проблематичные условия земного существования. Временного, мгновенного, но принципиально важного для очень долгой посмертной, бесконечной, бессмертной судьбы.

 

Всего доброго, вы смотрели очередную беседу из цикла «Мысли во время чумы».

Курсы и циклы

Цикл: Мысли во время чумы

Совместный проект Открытых сцен МХАТ и paideuma.tv Беседы эпохи коронавируса

Лекции курса:

Дополнительные материалы
Книги к курсу: